Ее тело было удивительно упругим, таким, что казалось неестественным. Другими стали запахи, холодное стало теплым, а мягкое твердым. Я снова почувствовал, как прижались ее груди к моей груди и губы к моим губам. Она повисла на мне, и я ощущал на себе непривычную тяжесть ее тела.

- Правда, теперь не поймешь, кто из нас кто?

- То есть: одна сатана, а? - спросила она.

- Да. Скажи, ты давно это придумала?

- Не знаю. Ну, давно.

Я поцеловал ее так, что мы стукнулись зубами.

Я прижимал Катю к себе все крепче и про себя думал, что тут уже не скажешь: "до завтра", еще раз "завтра мы…", потому что никакого завтра у нас нет, все можно только здесь и сейчас, а "прощай" говорить не хочется.

- Хочешь, я буду звать тебя Кэтрин как в старых романах. В старых романах герой всегда прощался перед путешествием и обещал привезти что-нибудь. Аленький цветочек, например.

- Аленький цветочек это уже инцест. Ты все-таки не мой папа. Она улыбнулась в темноте, но я, хоть и ничего не видел, знал, что она улыбается. К счастью.

- Не болтай.

А я подумал: "Я скажу "прощай", и меня никто не услышит. Потому что я не верю, что у нас есть завтра".

И мы снова начали движение, как Серебряный поезд, ночной поезд-призрак, который идет без огней, которого никто не видит. Не тот, в котором электрический двигатель, а такой, где пыхтит паровоз и стремительно движутся такие длинные стальные штуки, что шуруют взад-вперед, то и дело входя в цилиндры.

Свежий пар менялся на мятый пар, двигались туда-сюда шатун и поршень, работал золотник, но за этими словами не стояло никаких значений. Вообще ничего не существовало, кроме нас. Ни метрополитена с его разномастным народом, ни загадочной выжженной земли наверху, ни остального мира, в котором не поймешь, есть ли люди. Нет, пожалуй, нигде никого нет, кроме нас двоих рядом с пилоном станции "Динамо".