Московские, похожие на птеродактилей разного размера, были, кажется, дельта-мутацией голубей и ворон. А эти полуптицы-полуящеры странной белизны появились неизвестно от кого. Потом меня осенило это же бывшие чайки! Но, так или иначе, рассуждать на эту тему мне больше было невозможно. Время кончилось, надо было садиться. Я сразу решил делать это на какой-нибудь из набережных, понадеявшись на их ширину и то, что все городские провода там давно оборваны временем и людьми. Перед нами лежал великий город, и я понимал, как он велик, особенно сейчас, когда я смотрел на него с высоты, замирая от страха. Я был одной крови с ним, и вместе со всем это был чужой город, таивший опасность.

Мы прошли над мостами, все еще золотым куполом Исаакиевского собора, с которого местами была сорвана обшивка, но, черт возьми, это был настоящий Исаакиевский собор, который я мог узнать! И он был так же величествен, даже еще больше крут, чем я его себе представлял. Но его громада осталась в стороне, мелькнули слева Ростральные колонны… Стоп. На фотографиях их было две, а не одна, как здесь, в новой реальности. Вдали, почти у горизонта, торчала, наклонившись, огромная башня, похожая на веретено. Время или взрыв не пощадили ее, выбив все окна и оставив только остов, башня казалась сотканной из паутины, прозрачной, и сквозь каждый этаж было видно небо.

Посреди Невы, отброшенный какой-то неведомой силой от берега, стоял полузатопленный корабль с тремя высокими трубами. Прямо из корпуса у него торчали какие-то металлические конструкции и я догадался, что это сорванный с места своей вечной стоянки крейсер "Аврора". На реях у него болталось несколько человеческих фигур, но что это за фигуры, понять было уже невозможно. Видение мелькнуло внизу, и я стал готовиться к посадке.

Как учил меня отец, я выпустил шасси, сбросил скорость и, выбрав хорошо просматриваемое место на широкой набережной, прижал самолет к земле.