ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: прошу прощения. Не обращайте внимания… Я у вас, Феликс Александрович, давешнюю ветчинку там слегка. Вы уж не обессудьте…

ФЕЛИКС (растерянно): Да ради бога… Конечно!

ИВАН ДАВЫДОВИЧ (раздраженно): Давайте не будет отвлекаться! Продолжайте, Феликс Александрович!

Но Феликс не может продолжать. Он с испугом и изумлением следит за действиями Павла Павловича. Тот ставит сковородку на журнальный столик и, нависнувши над нею своим большим благородным носом, извлекает из нагрудного кармана фрака черный плоский футляр. Открыв его, он некоторое время водит над ним указательным пальцем, произносит как бы в нерешительности «Гм!» и вынимает из футляра тонкую серебряную трубочку.

КЛЕТЧАТЫЙ (бормочет): Смотреть страшно…

Павел Павлович аккуратно отвинчивает колпачок и принимается капать из трубочки в яичницу — на каждый желток по капле.

НАТАША: Какой странный запах… Вы уверены, что это съедобно?

ПАВЕЛ ПАВЛОВИЧ: Это, душа моя, «ухе-тхо»… В буквальном пере воде — «желчь водяного». Этому составу, деточка, восемь веков…

ИВАН ДАВЫДОВИЧ (стучит пальцем по столешнице): Довольно, довольно! Феликс Александрович, продолжайте! О чем вы договорились с Курдюковым в больнице?

ФЕЛИКС: С Курдюковым? В больнице? Н-ну… Ни о чем определенном мы не договаривались. Он обещал поставить бутылку коньяку…

ИВАН ДАВЫДОВИЧ: И все?

ФЕЛИКС: И все…

ИВАН ДАВЫДОВИЧ: И ради этого вы поперли на ночь глядя через весь город в больницу?

ФЕЛИКС: Н-ну… Это же почти рядом…

ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Курдюков ваш хороший друг?

ФЕЛИКС: Что вы! Мы просто соседи! Раскланиваемся… Я ему отвертку, он мне пылесос…

ИВАН ДАВЫДОВИЧ: Понятно. Посмотрите, что у вас получается. Не слишком близкий ваш приятель, чувствующий себя уже вполне неплохо, вызывает вас поздно вечером к себе в больницу только для того, чтобы пообещать распить с вами бутылку коньяка. Я правильно резюмировал ваши показания?