Далее, очевидно, в моем жизнеописании следует уделить внимание периоду прозрения. Согласно логике изложения это совершенно необходимо. Только пока мне неведомо — как? Период прозрения связан с тем, что я взялся читать старинный фолиант. Читать я начал потому, что это было единственным занятием, которое удалось мне придумать. Я решил жить, впрочем, нет — обживаться, а других развлечений в поймавшей меня комнате не существовало.

Итак, я начал читать. И очень скоро понял, что листаю страницы необыкновенной — святой книги. Увы, это открытие меня не особенно взволновало. Медленно, позорно медленно проникался я сутью и духом бессмертных страниц, но все-таки это происходило, что также вызывает во мне заслуженную гордость. Жуткие галлюцинации посещали меня в тот период, и вообще, что-то непонятное творилось с моим устойчивым (как я раньше полагал) рассудком. Я вчитывался и размышлял, размышлял и вчитывался, я излечивался, прозревал, и я достиг Понимания.

Неописуемые ощущения. Неописуемое время. Мои слова жестки и неточны, слова вообще слишком ограничены. Я не знаю Твоих слов… Чтобы рассказать о том удивительном периоде, надо наполнить ускользающий, непокорный текст живительной силой Твоей, Книга. Надо передать содержание Твое. Разве доступно мне это чудо? Те, кто вошел в Тебя, кто изведал благодать Твою, они поймут. Братья неведомые — они поймут. А что могу я, жалкий грязный червяк, едва оправившийся от душевного недуга? Недуга, длившегося двадцать пять лет…

Что я могу описать?

Я полон нетерпеливого желания описывать себя нынешнего. Когда требует рука, выводящая на бумаге неровные строки, я описываю себя прежнего. Что было между этими двумя «Я» — главная загадка моей Кельи.

МИР (продолжение)

Сколько времени он сидел — неизвестно. Часов в ванной комнате не было. Во всяком случае, не более ста двадцати минут. Он не возмущался, не ломился, не хныкал. Он отдыхал.