- Но при чем тут фантастика?

- Фантастика ведь еще пытается предвидеть. В каждой ее модели, в самом столкновении человека с неведомым уже таится необходимость предвидения, чисто фантастический элемент.

- Но ты же отрицал моделирование будущего!

- Как сущность фантастики, но не как один из ее элементов. Здесь речь идет не о будущем, а о возможном, не о вымышленных достижениях, а цене этих достижений, человеческой цене.

- Стало быть, не столько возможные факты, сколько следствия из них?

- В этом роде. И тут-то вступает в игру то видение мира, которым обладает фантаст, его понимание человека и истории, И оптимизм оказывается разным.

- Именно?

- Я бы определил эти лагеря так - релятивизм и антропоцентризм. Главный метод первого - сомнение, отрицание мифов и догм сегодняшнего дня. Это дает возможность разрушить устоявшиеся представления, всколыхнуть живую, ищущую мысль, предостеречь от розового оптимизма. Главное во втором - утверждение идеала, прямое его утверждение. Это воодушевляет мечту.

- Релятивизм - это, наверно, Лем? Это все его предостережения?

- Это не только Лем. Это целое направление.

- И твои симпатии, конечно, на стороне Лема?

- Это мои личные симпатии, но мне кажется, что в них есть что-то объективное. Понимаешь, есть самый привлекательный миф - миф о всемогущем человеке. Он привлекателен, ибо наполняет осмысленностью нашу жизнь, нашу борьбу, но в нем таится и опасность...

- Но почему же антропоцентризм?

- Потому что от убеждения во всемогуществе человека есть реальная опасность перейти к убеждению в его избранности - избранности земного человека, а не разумного существа вообще. В антропоцентристской фантастике вселенная и история теряют качественное многообразие, становятся лишь разнообразными, качество вырождается во внешнее различие.