С ним снова случилась истерика. Он катался по полу и кричал: «Я никогда не смогу так писать! Никогда не смогу!» Дольскому пришлось пинать его ногами.

Наконец, он встал.

– После смерти она писала лучше, чем при жизни, – сказал он, – она писала в сто раз лучше, в тысячу раз лучше! Я считал себя талантливым, но зачем мои дряные картины нужны, если она уже написала свои?

– Я никогда не думал, что это может быть так, – говорил Дольский, – я верил, что мы не исчезаем после смерти. Но я думал, что мы идем по коридору, потом видим сияние, потом встречаем умерших родственников и друзей. Я про это читал в книжках. Я думал, что, если ты умер, то тебя или нет, или ты точно знаешь, что ты умер. Я не знал, что этот порог может быть таким… постепенным.

А где же бог?

– По моему, ему так же мало дела до нас, как и раньше… Но, если я умер, то могу быть спокоен: я не исчез, а смерть мне уже не грозит.

– Вспомни тех, кто провалился под воду.

Они помолчали.

– Ты говоришь, что после смерти она рисовала лучше?

– Намного лучше. Это даже нельзя сравнивать.

– И еще этот Батюшкин с членом в тридцать пять сантиметров.

– Ну и что?

– Наверное, и это можно проверить, когда мы умираем, наши способности во много раз усиливаются. Твоя Барбара рисовала – и стала лучше рисовать, а Батюшкин был хорош только по бабам. Во всем остальном был полный идиот.

Исключительно самец. Вот поэтому и тридцать пять сантиметров.

– И Барбара С. любила такого жеребца? Этого урода Батюшкина? Великая Барбара С? Я в это не поверю!

– Женщины любят не только художников.

– Ты говорил, что это можно проверить, – сказал Якобсон, – как?