– Очень просто. Допустим, у меня не было никаких талантов, даже эротических. Но ты был художником. Сейчас ты должен рисовать лучше, чем при жизни. Вот я лягу на диван и посплю, а ты изобрази что-нибудь. Тут где-нибудь должны быть кисточки и краски. Вот мы и посмотрим.

Он проснулся часа через два. Якобсон сидел перед большим листом бумаги и плакал.

– Не получилось?

– Получилось.

– Тогда хватит раскускать нюни. Ты же мужчина!

– Я не мужчина, я ничто. Я все равно не смогу писать так, как писала она.

– Мне бы твои проблемы, – сказал Дольский, – так жрать хочется, что сейчас умру во второй раз.

– Сьешь меня, – предложил Якобсон.

– Может быть и съем. Если не найду кого-нибудь другого.

– Ты кем был до смерти? – спросил Якобсон, – еще до армии?

– Ой-ой-ой, до армии, разве это был я?.. Медбратом в реанимации.

– Получалось?

– Что получалось?

– Спасать, идиот!

– Я в основном возил тележки. Иногда делал уколы. Приходилось подавать инструменты.

– Это все неважно! Если твои способности усилились, ты сможешь меня оживить.

– Как?

– Это тебе виднее как! Делай массаж сердца, искусственное дыхание, делай все подряд. Оживи меня!

– Я попробую, – сказал Дольский. – Но ты уверен, что тебе хочется обратно?

Что ты будешь делать там, после того, как был здесь?

– Я уверен. Я хочу обратно!

– А что, если я плохой реаниматор?

– Тогда я ничего не теряю. Я просто останусь здесь.

– А что, если только половина тебя останется здесь, а вторая пловина вернется? – спросил Дольский. – Что ты будешь делать тогда?

– Буду собирать ракушки.

– Почему?

– Не знаю. Само в голову вскочило.

Рядовой Михаил Якобсон пришел в сознание после трех суток комы. Вначале он никого не узнавал. В его теле было несколько сквозных дыр, теперь уже зашитых.

Один из осколков попал в голову, другой оторвал половину ступни, третий – два пальца на руке.