Часа через два в голове у меня сложилась довольно стройная картинка. Надо признать, авторы и составители всех этих проспектов и брошюрок были специалистами хорошего класса. Кстати, одна из них — по истории вопроса принадлежала перу кандидата медицины Р. Ярвиллы… Не знаю уж, какой он там ученый, но писатель в нем явно пропал.

Программа национального возрождения сформировалась лет через десять-двенадцать после того, как наша республика из номинально-автономной превратилась в суверенную, вернула историческое название — Биармия — и обрела в Конфедерации статус равного среди равных. Постепенно биармы из разных концов бывшего Союза стали стягиваться на свою историческую родину. Медленно и трудно, но все-таки шла национальная консолидация, более или менее завершившаяся примерно к тому времени, когда я появился на свет. А чуть раньше родилась идея жесткого контроля рождаемости. Идея отнюдь не новая — в каких только странах ни пытались ее осуществить, но нигде еще всерьез это не получилось. Даже там, где было настоятельной необходимостью. Мы оказались первыми.

В свое время я вычитал в музее Херсонесского заповедника, что земельный надел греческого колониста достигал ни много ни мало — тридцати с лишним гектаров. Конечно, кормился с них не один колонист — вся его семья и все его рабы. Само собой, за двадцать пять веков многое изменилось. Но даже после всех прогрессов и зеленых революций доктора Борлога на долю каждого человека должен приходиться гектар пашни, сада, огорода… И как ни мал биармский народ — всего-то нас, не считая диаспоры, три с половиной миллиона — кормиться ему должно со своей земли. Вот только где ее взять? Пригодной — не больно-то густо, как ни крути, а все-таки зона рискованного земледелия; к тому же половину, если не больше, еще только предстояло возродить к жизни. Вволю поиздевались над ней предки. Не щадя сил. Это сейчас уже можно сказать, что многое удалось. А полвека назад задача представлялась едва ли не утопической. И тогда родился лозунг: пусть станет нас меньше, но жить будем лучше.