По традициям мировой литературы в этот момент меня должно было посетить озарение — как выбраться из бетонного мешка с наименьшим уроном.

Оно меня и посетило. Первым делом я аккуратно, без особого шума, выломал из нар сравнительно крепкую доску. Поставил ее у стены и что было сил ударил в металл двери кулаками.

Стучать пришлось довольно долго. Я уже было решил, что план мой никуда не годен, как задвижка «волчка» повернулась, в отверстие заглянул чей-то глаз и послышался голос одного из телохранителей Машкина:

— Ну, чего гремишь?

Возрадовавшись в душе, я заорал:

— Выпусти в туалет, ирод. Неужели трудно было догадаться — парашу в камеру поставить?

За дверью помолчали, потом нерешительно возразили:

— Какая тебе еще параша? А выносить кто будет? Я?

— Ну, так своди в сортир, убоище! А то прямо тут наделаю! Сам же убирать будешь!

Глаз несколько секунд внимательно и недоверчиво меня разглядывал. Я собрался для наглядности расстегнуть «молнию» на джинсах, но этого эксгибиционистского акта не потребовалось. Облом за дверью, видимо, решил проявить инициативу. Вот говорят, что инициативный человек — это хорошо. Неправда. И прислужник Машкина в этом убедился на собственном опыте. Едва закрылась задвижка глазка и загремел отпираемый засов, как я бесшумно метнулся к двери, схватил доску и застыл на замахе. Дверь медленно приоткрылась ровно настолько, чтобы в камеру просунулась голова с пегой челкой.

— Ну, пошли, — сказала голова. И это было последнее, что она сказала. По крайней мере в ближайшие несколько часов. Нары в камере были сделаны из хороших дубовых досок. Настолько хороших, что моя доска даже не поломалась, оглушив охранника. После удара тело, распахнув плечами дверь еще шире, ввалилось в камеру.

Через две минуты, закрыв обезвреженного громилу и не забыв на всякий случай прихватить с собой доску, я осторожно поднимался по лестнице, надеясь, что смогу без затруднений выбраться со двора.