Подумать только — созданные силой моего воображения призраки будут держать меня в «холодной», мучить, и, что вполне возможно, убивать. Никогда бы не подумал, что у меня такое сильное воображение. И что бы ему быть послабее?

Сколько времени прошло в этих бесплодных размышлениях — сказать не берусь. Сигареты у меня не отобрали и пачка успела опустеть наполовину, когда, наконец, загремел засов. Весь подобравшись, ожидая самого худшего, я сел на краю лежанки. Но дверь открылась, и вошел Васенька с небольшой корзинкой в руках. Из корзинки торчала палка колбасы и виднелась бутылка водки. Советской, правда, не импортной.

Выглядел Васенька совсем невеселым. Был он в тоске и печали. Медленно оставив дверь открытой, он подошел к лежаку, поставил на него корзинку. Достал салфетку, привычно и ловко развернул ее, расстелил. Стал выставлять принесенную провизию. Движения его были неторопливы и скорбны. Несколько раз он тяжело, сокрушенно вздохнул. Я терялся в догадках. Действие явно шло не по предусмотренному сценарию. Количество и качество принесенных продуктов только подтверждало забрезжившую надежду на то, что мои дела не так уж плохи. Того, кого собираются пытать и убивать, ТАК не кормят.

В завершение импровизированного стола Васенька распечатал бутылку и налил высокую граненую рюмку. Протянул ее мне и сказал:

— Ну, выпей. Помяни.

— Кого? — холодея от предчувствия, спросил я.

— Константина Степаныча, — глухо сказал Васенька и всхлипнул.

Я с удивлением и непониманием уставился на него. Толстое, широкоскулое лицо его кривилось в плаксивой гримасе и, наконец, из глаз потекли дорожки слез.