Пару раз я пытался пристать с расспросами к Васеньке, приносившему мне еду. А когда однажды корзинку принес Сашок и я задал ему тот же вопрос, то потом минут пятнадцать корчился на полу от короткого злого удара в солнечное сплетение. При этом Сашок не произнес ни слова. После его визита я совсем приуныл. Возможно, удар в живот был просто ответом на мой придуманный удар доской по голове. А возможно, и отражением отношения ко мне всего этого бандитского гнезда. И в этом случае, естественно, ничего хорошего ожидать не приходилось.

Вот так и прошли два дня — в сомнениях, страхах и тоскливой неопределенности. Самое главное — я не знал, будет ли толк, если я придумаю счастливое или хотя бы нейтральное продолжение моей истории. И даже придуманное продолжение нужно будет кому-то рассказать. А кому расскажешь? Васеньке или Сашку? Да плевать им хотелось на мои выдумки. Они и газеты-то вряд ли читают, не говоря уже о книгах. Так они и будут слушать, что я там дальше с собой и с ними придумаю. Васенька мягко скажет: «Ты, это, паренек, посиди, отдохни!» А Сашок скорее всего все так же молча врежет мне от всей души. Вот и все рассказы.

А утром третьего дня история моя завершилась самым неожиданным образом. Умывшись, я прогуливался по камере, ожидая завтрака. Питание в этой тюрьме было поставлено образцово. В восемь утра — завтрак, в два часа — обед, и в восемь вечера — ужин. Так вот, было где-то без четверти восемь, когда лязгнул замок. Немного удивленный этой неожиданной непунктуальностью, я обернулся к дверям и обмер…

На пороге стояла Инка. За ней возвышался Сашок, казавшийся особенно громадным в сравнении с маленькой женской фигуркой. Он шагнул было вслед за Инкой в камеру, но она успокаивающе подняла руку:

— Оставь нас, Саша. Мне он не опасен.

Тот нехотя отступил назад, прикрыл дверь. Видно было, как хотелось ему остаться и пообщаться со мной с помощью своих пудовых кулаков.