Наверное, так же полутемно бывает зимой подо льдом. Топилась печь, гудела, дышала зноем. Возле печи на коленях стоял отец, но, даже встав на колени, он оставался высоким, и ему приходилось нагибаться, чтобы достать из печки медный ковш с расплавленным свинцом. Рядом с печкой стоял чан с водой, лежала пулелейка - медная, как и ковшик. Отец лил пули и весело шутил, врал, потому что, когда льют пули, нужно врать, чтобы пули выходили тяжелыми.

- Слыхали, Саниха живого крокодила зрела? Зеленый, кожа аки кора дубовая...

- Где? - братишка перестал резать хлеб.

- Знамо, на Лиственке, ошуюю Дроздовой лавы...

Отец опустил пулелейку в воду - зашипело, густо повалил пар, светлая, точно серебряная, пуля покатилась по полу. Я торопливо поднял ее и чуть не обжег ладонь. На столе, в кожаной кисе, словно орехи, лежали готовые, уже холодные пули.

За окном стояли елки, теснились избы и терема, видно было рубленную из дубовых бревен крепостную стену со сторожевой башней.

Открылась дверь, вошла мать - грузная, в домотканой поневе. Мать несла решето, в решете горою лежала малина.

- Мальцы наши кашу дегтем воложили, - весело-лукаво прищурился отец.

- Пасаки, срамники, ироды! - мать чуть не выронила решето.

В чане снова зашипела вода, закурился пар, по полу покатилась новая пуля. Мать все поняла, рассмеялась, поставила решето на стол, обняла сыновей. Я почувствовал крепкую горячую грудь матери.

Отец снова нагнулся у печи, лицо его озарил огонь. У отца были густые темные волосы, дремучая борода, нос с горбинкой, зеленые лесовые глаза.

- Сказывают, Дарья четверню принесла...

- Ври-ври! - отозвалась мать.

- Зачем врать, Похомец приходил, сам говорил. Третьеводни... Вон, погляди-ка...

Договорить отец не успел - гулко ухнула пушка. Мать вскочила, чуть не опрокинув стол, по столешне покатились ягоды и пули. Отец бросил пулелейку, схватил тяжелое кремневое ружье, рог с порохом, суму с пулями...