- Пустите.
- Что? - простите? ты... ты о чем? это ты должна...
- Вы что-то ведь меня с кем-то путаете; я домой пойду, я пойду, завтра, все завтра... спасибо Вам... пустите...
- Ах, да, конечно.
Пустил. Шагнул назад, снял очки, сжал пальцами виски.
Рита побежала. Путалась метель по ее ногами.
- Дура! - крикнул Хрусталев ей во след.
Но Рита смешно так бежала, пытаясь не упасть, и метель кидалась ей под ноги, лизала ноги ей, закручивалась в узлы и кольца, запутывалась в петли, пела, стенала, причмокивала, улица - не улица, мостик подвесной над бездною, упасть, ринуться ввысь, головою в снега спасительные; он смотрит, бедный, нелепый он смотрит; пробежать по раскачивающейся над снегами, в снегах улицей, пролепетать в метели, руками неловко взмахнуть и грохнуться в сугроб! Что там Хрусталев - неужели смеется?
Метнулась в темную арку, прислонилась к стене, переводя дыхание.
Но Хрусталев не смеялся, плакал: замерзал, холодные очки в руке сжимая и не чувствуя уже, как трещат они, ломаются; дужка упала в снег, осколки, чуть с кровью, - за ней.
- Я еще встречу, нет, вероятно - не здесь...
Бортовка легко соскользнула с меча, Рита улыбнулась: как просто вдруг пальцы сами нашли удобного положение на трубке рукояти, а головка мягко легла на запястье.
"Что это? память тела? Тогда, с левушкой, было не так, какое дело рубануть! а здесь... здесь..."
Шурале остановилось, словно острие эстока смутило его. Шурале удивленно загудело, зашуршало, всплеснуло нежными руками: и - грянул снежный буран, вскричало: