Нашел я Тошу, стал его за ноги из этой кучи-малы вытаскивать. Но он и сам оклемался, вылез. Лыка не вяжет.

- О, - говорит, - Колек. А я как чувствовал, что ты приедешь. "Седня, - говорю, - славяне, Колек приедет. Бля буду".

- Будешь, будешь, - приговариваю я и волоку его за шкирку на свежий воздух. Вывел, тряхнул его слегка и говорю:

- Что ж ты, Антон Павлович? Тезка твой как говорил? "В человеке все должно быть прекрасно". А ты нажрался как свинья. А?!

Он слегка в себя пришел и вдруг всхлипывать стал - так жалобно:

- Чего ты хочешь-то? Ты скажи только, я сразу...

Дал я ему тут пару хороших оплеух, потом подтащил к бочке с водой, которая под водосточной трубой стояла, окунул его туда рожей и подождал, пока захлебнется. Тогда только вытащил. Смотрю: и вовсе стал приличный.

- Что случилось? - спрашивает почти трезво.

- Ты зачем, - говорю, - тварь такая, Рома на иглу посадил?

А он даже и глазом не моргнул:

- Не садил я его, - отвечает, - он сам. Он только спросил, где можно взять подешевле, я и помог.

- Ишь ты, благодетель какой. И за какие коврижки ты ему даром героин стал таскать? Не накладно ли? А ведь ты дерьма кусок даром не дашь. С чего это ты расщедрился?

Тут Тоша скорчил физиономию обиженную:

- Ну ты, Крот, всегда ко мне придираешься. А я, между прочим, люблю тебя, Крота...

Дал я ему коленкой по яйцам, чтобы не лез со своей любовью и чтобы время было молча подумать, чего стоит звенеть, а чего не стоит. И он минуты две молчал. Обдумывал. Только звуки шипящие издавал. А я в это время: "Где ты брал героин и зачем давал Рому? Где ты брал героин и зачем давал Рому?.." - и так - раз пятнадцать. Тогда-то он мне, как на духу, все и выложил:

- Есть, - говорит, - человек один. Он мне за каждую инъекцию, которую Роман себе делает, - платит. Я за последние месяцы на этом деле в три раза больше, чем с концертов, получаю. Он ведь совсем уже выдохся, доход с него все меньше и меньше. А скоро, чувствую, и совсем не будет.