- Да, нет же, - сквозь слезы морщится Ричард. - Не то... знал, что забуду!

- Забыли принять медикейшн?

- Да, нет, эти Манькины анекдоты забуду! Память - совсем никуда, дырявая стала!

На этом девичник резко пошел к завершению. Первыми, не принимая никаких уговоров, удалились Франсуаза с Ираидой. На улице стемнело. Хватит. Пора. Вслед за ними быстро потянулись все остальные. Только Ричард отказывался уходить. Он говорил Эмме, что она -мечта его жизни; что он остается; что она пойдет за него под суд, если разрешит выпившему драйвить в темноте; что он будет вести себя тихо как мышка в уголке...

-'Как мышка', - вспомнила и повторяла про себя Эмма, с большим трудом прогнав, наконец, невозможного гостя.

Через полчаса позвонили в дверь. Явился Ричард - забыл пресловутый зонтик. Эмма, полураздетая уже, не могла не открыть; Ричард набросился, тянулся поцеловать; последовала потасовка. Эмма, отчаявшись, ударила его в левый глаз статуэткой; только тогда он взвыл и удалился. Напоследок еще скулил за дверью, произносил страшные, памятные для Эммы слова:

- За что? Как же так, Эммаус, мышка, сердце мое.

В эту ночь Эмма совершенно не могла уснуть. Она выглянула в окно, убедилась, что машины Ричарда нет на драйвее, накинула халат и вышла на свой бекярд с сигаретой. В центре двора светился огонек. Она приблизилась к откинутой бетонной плите, к месту незавершенных работ, где высилась гора выкопанной земли и, на боку, старый маслоналивной бак. На самом краю разверстой ямы, спиною к плите сидел мужчина, курил трубку. Он был страшно перемазан землей; платье местами порваное и, само по себе, очень странного воинского фасона - плисовый голубой мундир, темносиние панталоны, на голове - плиплюснутый спереди картуз. В полнолунную ночь о цвете, впрочем, можно было судить только условно. Поблескивали золотом пуговицы в два ряда, штрипки на панталонах, бляха ремня...

Военный повернулся к ней. Эмма вскрикнула, плотнее запахнулась в халат, готовая убежать.