– Пекари?! Откуда ты их взял? Они же стоят безумных денег.

– Они ничего мне не стоили, – спокойно объяснил Мозжечков. – Директор зоопарка по старой дружбе ссудил на время.

– Понятно, – сбавила обороты Бруня. – Но почему обязательно эти противные свиньи?

– Они совсем не противные, – возразил Филипп Индустриевич, – а дело все в том, что у свиней максимально приближенный к человеку метаболизм. Ты понимаешь, о чем я? Свиньи жрут все подряд, ну, совсем как люди. Вот поэтому материал скорлупы и надо обкатывать на них.

– А собаки? – наивно спросила Бруня.

– Собаки – тоже, но это следующий этап, – загадочно поведал Филипп Индустриевчи..

– Почему? – удивилась Бруня.

– Потому что собака – друг человека.

На это было трудно что-нибудь возразить, и тема оказалась закрытой.

А эксперимент шел себе и шел полным ходом. Похоже было, что если не к весне, то к лету переход к опытам на людях неизбежен. Меж тем, никто не финансировал работ Мозжечкова. Бруня иногда жалобно умоляла его обратиться в ученый совет института или в какие-нибудь благотворительные организации, вплоть до международных, но Филипп Индустриевич только отмахивался:

– Ты что?! Нельзя , они же украдут у меня идею, и кому тогда достанется «нобелевка»? Какому-нибудь Васе Пупкину, двадцать лет протиравшему штаны в московском кабинете Академии наук? Никогда! Я сам добьюсь всего!

Расходы на экспериментальные работы, быть может, и были не очень велики, но они были. А доходы семьи никак не увеличивались. Так что супруги Мозжечковы голодали оба, и если Филипп Индустриевич в пылу своих исследований не слишком-то и замечал материальные трудности, то миниатюрная Брунхильда, не имевшая подкожных жировых запасов, отсутствие пищи воспринимала остро и сразу. Короче говоря, с некоторых пор повадилась Бруня таскать экспериментальные яйца на кухню и делать их них различные блюда – от примитивной яичницы до гоголя-моголя и сложных салатов.