— Прошу…

— Ты так галантен!

Лена и я вяло занимаемся любовью и широкая двуспальная кровать под нами стонет и кряхтит. В прямом смысле слова. — Что с тобой?!.

— Ничего.

— Ты та себя не похож. Что?.. Что-то случилось?

— Нет. Порядок. Ничего.

— Расскажи! Мне!

— Ничего. Порядок. Не обращай.

Субботний вечер: закат, звезды. Я провожаю Леночку к двери. — Мы увидимся?

— Да. Конечно.

— У тебя есть… Другая?

— Нет. Что ты. …и долго курю в темноте, складируя обугленные фильтры-легкие в запорошенный

пеплом череп пепельницы. И кажется мне: стены и журнальный столик, и старые тапочки смотрят та меня настоящими людскими зрачками; и однажды и вещам и дому надоест мое потребительское паскудство, и они накинутся на меня, дымящего тихонько и умиротворенно, и злобненько терзающего зажигалку за лопоухость…..и…

И я, наверно, схожу с ума

Мне не нравится рвать упаковку, мне почему-то кажется, что изодрав резцами ножа — в клочья! — бестолковую плоть, я совершу убийство. Это глупо, и навязчивая идея… и я…

Я, наверно, схожу с ума.

Подзываю с полки сегодняшний роман и топаю в прихожую. Проснувшись, ботинки вздрагивают и скоренько отползают в сторонку: в курсе, под горячую ногу лучше не попадать.

Мягкая обложка, мягкая…

Ну-ка!

Книга сладко — страстно! — покусывает верхнюю губу и порывисто дышит, проговаривая текст. «Саймон нежно обнял осиную талию Джейн и пощекотал языком белоснежную шейку. Девственные бутоны малышки мгновенно налились нектаром, а стебель Саймона заколосился, упираясь пестиком в горячую тычинку великолепной красотки, юной и неистовой…»

Вешалка моя, роскошная вешалка, внимательно слушает, пуская слезу. И даже всхлипывает. Я знаю, она обожает подобную литературу. Обожает. Собственно, и роман-то я приобрел исключительно для нее, для моей любимей. Моей вешалки.