– Отец совсем плох стал…

– Я пришлю денег… – пообещал я с идущим из глубины души вздохом и почесал себе висок глушителем пистолета. Глушитель сам к виску тянулся, и от голоса матери палец готов был на спусковой крючок нажать. Правда, предохранитель в положение стрельбы я не опускал…

– Спасибо, родной…

Матери только этого и надо было. Это единственная цель ее звонка… Говорят, самогонка в последнее время подорожала – инфляция…

Как из дома выйду, заеду на почту – перевод отправлю…

Иногда я сам думаю: люблю ли я отца с матерью? Наверное, все же люблю, хотя всегда груб с ними, хотя раздражают они единственным своим желанием – получить с меня деньги и как можно скорее пропить их…

Они считают, что именно для этого меня и растили…

В маленькой комнате у меня зеркало тоже есть – дверь в кладовку зеркалом закрыта. Правда, в этой комнате всегда теневые шторы задвинуты. Шторы красные. Утром в комнате красиво. Воздух становится красным, потому что окно на восток выходит, солнце встает и пытается сквозь стекло пробиться в комнату, чтобы в зеркало посмотреться – дверь в кладовку как раз напротив окна. Летом окно открыть можно и солнце побаловать, но в середине января этого лучше не делать. Да и погода нынешней слякотной зимой не солнечная…

В полумраке пистолет, наставленный в зеркальное отражение, выглядит более грозно, чем при ярком освещении в ванной комнате. Автомат вечером выглядит совсем не так… Даже если он в руках чеченского боевика… Тогда, к концу плена, я совсем перестал бояться их автоматов, точно так же, как и их побоев… И мозоли на руках превратились в жесткие наросты. Это не мешало тренированно выкапывать себе очередную могилу…

…– Младший сержант Онуфрие-ен-н-нко-о-о… – в конце моей фамилии звучание обычно поднималось до львиного рыка. Этому уроду, нашему командиру роты капитану Петрову, ужасно нравилось так зычно мою фамилию произносить. И обязательно хохотнуть потом, радуясь собственной дури.