Стены Святой Софии и Богдан Хмельницкий молча взирали на трёх человек, шедших мимо сквера. Залп из-за деревьев. Потом — ещё залп, теперь винтовки караульных довершили дело. Одиннадцать пуль, а потом ещё и штыки — только так смогли навсегда ниспровергнуть этого колосса отнюдь не на глиняных ногах…

Кирилл Владимирович нервно сглотнул. Такого с ним никогда не было. Руки его тряслись: будто бы сам, мгновение назад, сидел за тем пулемётом. Или закрывал лицо руками, чтобы не видеть крови, хлещущей из ставших пустыми глазниц морского офицера. Или…Да были десятки или!

И выглядело это так…Так, как будто бы всё уже было, свершилось, стало достоянием истории много-много лет назад. И Романов сам был свидетелем этому.

Кирилл не мог ничего понять. Вдруг возникла мысль, что надо напиться. Он её сразу же отбросил — глупость. Так ничего не сделаешь со всеми теми ужасами, что проносятся в голове. После сладкого забытья это снова придёт. Откуда-то из глубины души пришло осознание, что видения будут с ним всегда. Потому что они — не видения. Потому что это правда. Потому что это уже было…

Казалось, ещё совсем немного — и Кирилл поймёт. Поймёт, что все они означали.

— Нужно о другом думать. Нужно. Иначе окончательно рассудком подвинусь. Будет первый Великий князь-пациент домов общественного призрения…

Кирилл снова вернулся на диван. Успокоение всё не приходило. Поэтому он решил подумать над делами. Как минимум над тем, о чём говорили представители Думы. Намечают всё сделать после четырнадцатого февраля. Демонстрации рабочих, пикеты. И вдруг — царь под нажимом думцев (а точнее, угрозами расправы с семьёй) принимает конституцию. "Юродивый" Милюков занимает долгожданное место в министерстве. Всё удалось. Все счастливы.