— Знайте мою доброту.

Обеспокоенная судьбой своих мальчишек Нина Сергеевна написала заявление и опять пошла в отделение милиции. Начальник отделения направил это заявление вместе со своим письмом в партийную организацию таксомоторного парка по месту работы Чуркина.

Начальник милиции сообщал о том, что коммунист Чуркин за пьяные дебоши уже был наказан в административном порядке. Однако он не только не прекратил пьянствовать, но и стал вовлекать в это своих детей. Поэтому необходимо, чтобы за пьяницу взялись парторганизация, вся общественность.

Такое же письмо из отделения милиции было направлено руководству школы шоферов, где учился Мишаков. В школе состоялось заседание товарищеского суда. Однако люди здесь в основном чувствовали себя временными — они учились вместе меньше года, крепкого коллектива не было создано, обсуждение прошло формально.

У Мишакова нашлись заступники, которые стали подавать реплики из зала:

— Он больше не будет.

— Он исправится, молодой еще.

Встал сам Мишаков и под одобрительные смешки своих дружков сказал:

— А что... я больше не буду.

И товарищеский суд в своем решении записал: ввиду чистосердечного раскаяния тов. Мишакова в нехорошем поступке и обещания больше так не поступать ограничиться публичным обсуждением.

Разумеется, окажись этот товарищеский суд более принципиальным и строгим, возможно, он послужил бы молодому человеку серьезным предупреждением, заставил бы задуматься над своим поведением. Но этого не случилось. Мишаков после суда больше укрепился в убеждении: «А, ничего, хорошие кореши из беды всегда выручат». И он в тот же вечер повел «хороших корешей» в закусочную — отметить «выигранный процесс».

Из таксомоторного парка вообще никакого ответа на письмо милиции не последовало, как будто ничего особенного не произошло. Подумаешь, стакан вина!

Между тем именно вот такое снисходительное «подумаешь» подчас приводит к непоправимому, к трагедии, как это едва не случилось в истории, о которой мы рассказываем.