Мужчина был слишком занят, чтобы думать хоть о чем-то. Все равно они не были реальны. Я проигнорировал их и сосредоточился на мысли, куда двигаться дальше. Назад, в 65-й, полагаю. Я вбил комбинацию и оказался в пустой комнате на тринадцатом этаже еще недостроенного отеля. Полная Луна мерцала сквозь силуэты замерших башенных кранов. Попробовал согнуть ноги. Память о боли уже начала стихать. Это было разумно, поскольку этой боли никогда и не было.

Путешествие во времени. Это не бессмертие, но после него – вторая лучшая вещь в мире.

Вы не можете изменить прошлое, что бы ни делали.

УТРОМ я изучил берлогу Дэнсера. Это была безумная маленькая квартирка на четвёртом этаже одной из жилых многоэтажек на Хайт-Эшбери. Ее превратили во что-то инопланетное. Весь пол был застелен старыми матрасами, поверх которых – разбросана беспорядочная мешанина стёганых одеял, подушек, индейских накидок и даже чучел животных. Нужно было снимать обувь перед входом – кстати, сам Дэнсер всегда носил кожаные мексиканские сандалии с подошвами, вырезанными из старой шины. Радиаторы отопления, которые в квартире все-равно не работали, кто-то разрисовал флюоресцентными красками из аэрозольных баллончиков. Стены были вместо обоев целиком залеплены постерами. Фотографии Питера Макса, ярко раскрашенные парадоксальные лабиринты Мориса Эшера, поэмы Аллена Гинсберга, обложки виниловых пластинок, знак "Хайт – это Любовь", постер "10 самых разыскиваемых ФБР преступников", сорванный в почтовом отделении; среди снимков на нем – обведенные маркером фотографии известных антивоенных активистов; огромный сочно-розового цвета символ пацифика. Некоторые плакаты были подсвечены люминесцентными лампами, переливавшимися немыслимыми цветами. В воздухе витал застоявшийся аромат благовоний вперемешку с бананово-сладким запахом травки. В углу стоял магнитофон, игравший бесконечно зацикленный альбом "Сержант Пеппер и клуб одиноких сердец". Поскольку пленка быстро изнашивалась, друзьям Дэнсера приходилось приносить новые копии.