Сначала Васильков, само собой, разволновался: как же это так, ехать неизвестно зачем, за тридевять земель, к незнакомым людям, вдруг, сразу? ― но, перечитав в телеграмме последнее слово «встретим», быстро успокоился и уже на следующий день отбыл в столицу. Его и вправду встретили: к вагону на перрон явились трое солидных мужчин, и среди них ― тот самый ученый, недавний дачник. Они по очереди пожали Василькову руку, заботливо справились о здоровье, затем подманили носильщика с тележкой и загрузили его васильковским чемоданом, велев тотчас катить на привокзальную площадь и занимать такси.

Мартын Еврапонтьевич никогда не бывал в Москве, разве что видел ее на картинках. Сидя в машине, он все время ерзал, поминутно прилипая к окну, и спрашивал, спрашивал…

Шофер насмешливо смотрел на него ― ох, и глухомань же ты, браток! ― и снисходительно отвечал: «Не знаю. У меня теперь другие интересы».

С учеными заговаривать Васильков опасался. Его поместили в гостиницу ― в огромный дом на широком проспекте. Первый день Мартына Еврапонтьевича никто не донимал и не тревожил. Но громадный город своим оголтелым ритмом, грохотом, сиянием реклам, своими стеклокаменными мертвыми фасадами наполнял душу Василькова таким благоговейным страхом, что Мартын Еврапонтьевич так и не решился выйти на улицу и весь день просидел у окна, грустно глядя на нескончаемые потоки занятых людей и блестящих автомобилей.

Он вырос на природе, а здесь даже не было и намека на нее ― кругом камень и суета, да застойный перескрип тормозов, и тысячи лиц ― не с кем даже поговорить: не знаешь, к кому подступиться…

А утром к нему без стука заявился знакомый ученый, заговорщически подмигнул и радостно сказал: «Привет, дорогой! Машина подана!». И началось…

Потянулись тяжелые дни. Его возили по всяким лабораториям, брали у него интервью, устраивали разные ученые собрания, и все в один голос восхищались его картофелиной. «Не мной, а ёю», ― с непонятным оттенком досады думал Васильков.