Рядом сопела в подушку какая-то девчонка. Лицо ее со вчерашнего вечера, то бишь вечеринки, я помнил приблизительно, как, впрочем, и саму вечеринку и все такое. Сейчас ее лицо было закрыто разметавшимися волосами - длинными, чистыми волосами натуральной блондинки. Еще я видел ее плечо - упитанное, загорелое, с тонкой белой полоской от лифчика. Купальника, точнее. Плечо представляло собой сильный возбудитель сексуальных эмоций, но в данный момент оно меня не соблазняло, как не соблазняло ничто на свете, кроме какого-нибудь ледяного рассола из-под маринованных помидоров или огурцов. Состояние мое было близко к состоянию трупа. Я полагал - легче умереть, чем встать. Но вставать было надо.

Я выбрался из-под тонкого шерстяного одеяла. В квартире было холодно, и я пошел мурашками. Оделся. Один мой носок свисал с магнитофона. Мятая брючина выглядывала из-под кровати.

Вообще пробуждения такого рода омерзительны, и этим сказано все.

Я сунул ноги в холодные сырые башмаки. Постепенно ко мне возвращались все пять присущих людям чувств и способность прогнозировать необходимые действия, хотя при мысли о физической сложности некоторых из них я испытывал затравленную тоску. Предметы приобретали четкие контуры, я уже различал пыль на мебели, всякие полутона, осязал запахи, и они были неприятны: в атмосфере квартиры стоял и цвел букет трех перегаров: винного, табачного и чесночного. Дух этот был тяжел и плотен до удивления.

Из соседней комнаты слышался храп и горестные постанывания Козловского. Он еще спал, счастливчик. С кем-то. Впрочем, его девицу я запомнил... Такая шатенка. Ну да ерунда.

Холодильник пустовал, если не считать сырых бифштексов-полуфабрикатов в целлофановой упаковке и пакета молока. Больше - ничего, трудно живут сатирики.

Я срезал тупым и сальным ножом уголок картонной пирамидки и осторожно глотнул... Тьфу, так и знал! Проклятье! То, что было молоком, превратилось в вонючую творожную кашу. Я выплюнул ее в раковину.