Лепешев работал в то время один, используя старый, как мир, метод "погружения". Он на целые недели изолировался от всего и всех и смотрел записи эглеанских передач: и старых, для внутреннего пользования, и новых, адаптированных для землян. Он старался забыть себя, стереть свою индивидуальность и принять, впитать то новое, непонятное, чужое, но не чуждое, чем-то неуловимо близкое, что текло на него с экрана; у него выработалось и закрепилось ощущение прозрачности перегородки, отделяющей его от смысла увиденного, и перегородка эта то таяла и истончалась, то становилась холодной и мутной; а несколько раз ему казалось, что он уже на грани понимания, что еще немного, и перегородка рухнет, исчезнет, и он увидит все новыми глазами и все постигнет, но каждый раз сознание не выдерживало и отключалось, а потом приходилось все Начинать сначала...

И все-таки, наверное, он ближе всех подошел к заветной черте, потому что, увидев картины и услышав от прилетевшего ненадолго на Землю Вебера об идее художников, сказал: "Покажите им Чюрлениса". Потому что почувствовал идущую где-то в глубине ниточку, связывающую творения безымянных мастеров далекой планеты и застенчивого литовца. Потому что именно после демонстрации работ Чюрлениса эглеанцы проявили, наконец, настоящий интерес к землянам, а до этого была, скорее, заботливая и вежливая снисходительность...

Теперь эглеанцы хотели все больше знать о Земле, о людях, их истории, жизни, искусстве... Рафаэлянц, на которого работали все музеи, архивы, библиотеки и галереи, не успевал монтировать материал. Стихийно формировались общие понятия, и Лепешев хорошо запомнил то изумление и даже растерянность эглеанцев, когда с помощью простейших символов им разъяснили понятие языка и его роль в мышлении землян. Но еще большее впечатление на них произвела музыка...

А на нас?

Пожалуй, две вещи. Во-первых, изобразительное искусство в самом широком понимании этого слова.