Она явилась в магазин, словно галион под всеми парусами и крыла Сидни, но как - он едва не заплакал. Это дает некоторое представление о том, насколько я сдал. За три недели я натворил уйму подобных ошибок. Зовите это несобранностью, зовите, как хотите, но на Сидни сыпались шишки, а Терри злорадствовал.

Кроме того, раньше за состоянием моей одежды следила Джуди. Теперь я забывал ежедневно менять рубашку - какая разница. Я всегда стригся раз в неделю. Теперь же впервые за все время, сколько себя помню, я ходил с заросшей шеей... какая разница. И так далее, и так далее.

Я перестал играть в гольф. "Черт подери, кто кроме ненормального станет бить по маленькому белому мячику, загоняя его невесть куда, а потом идти за ним?" - спрашивал я себя. Отдаленные воспоминания.

Спустя три недели после смерти Джуди, Сидни вышел из своего кабинета в зал, где я сидел, тупо уставившись в стол, и спросил, могу ли я уделить ему несколько минут.

- Только несколько минут, Ларри... не больше.

Я почувствовал укоры совести. На моем подносе для входящей почты лежала груда писем и заказов, на которые я даже не взглянул. Часы показывали три, а письма и заказы лежали передо мной с девяти утра.

- Мне нужно просмотреть почту. Сидни, - сказал я. - У тебя что-нибудь важное?

- Да.

Я поднялся. При этом я взглянул в сторону Терри, сидевшего за своим столом поодаль. Он наблюдал за мной с издевательской улыбкой на лице. Его поднос для входящей корреспонденции был пуст. Что там про него ни говори, но Терри был работягой.

Я прошел в кабинет вслед за Сидни, и он закрыл дверь так, словно она была из яичной скорлупы.

- Садись, Ларри.

Я сел. Он заметался по просторному кабинету, словно мотылек в поисках свечки. Желая вывести его из затруднения, я спросил: