Идти с такой ношей по скользкой тропке, которую, к тому же, было почти не видно, оказалось непростым делом. После ярко освещённого магазина, выйдя в темноту, Татьяна совсем ничего не видела, кроме окна-маяка высоко над ней, на шестом этаже. Светящихся окон вокруг него постепенно становилось всё меньше, и оно одиноко сияло яркой голубой звездой на тёмном небе. Света оно давало неожиданно много, и только благодаря этому маяку она вовремя заметила коварную глубокую лужу — когда её нога уже висела в пространстве, занесённая для шага. Она обошла лужу, вошла в подъезд и поднялась по лестнице, неся пакет с провизией в объятиях, как свёрток с младенцем.

Чтобы позвонить в дверь, ей пришлось поставить пакет на площадку. Дверь открыл Роман.

— Ничего себе ты нагрузилась, — сказал он. И добавил, взвесив пакет и крякнув: — Если бы я знал, сам бы пошёл.

Из кухни послышался голос отца — он сказал растянуто, слегка спотыкаясь:

— Я тебе… говорил: иди сам.

Потом Татьяна сделала бутерброды с колбасой. Роман сказал, взяв её сзади за плечи:

— Татьяна Михайловна, большое вам спасибо, мы очень ценим ваши усилия. Но не могли бы вы сейчас оставить нас с батей наедине?

— Это называется "женщина, знай своё место", — усмехнулась она. — Ладно, я пойду, только сначала возьму кое-что. Я страшно голодна.

Она взяла банан, два бутерброда и стакан сока. У себя в комнате она поужинала и, устроившись в постели, открыла учебник. Жуя банан, она пыталась вникать в материал, необходимый для семинара, но её внимание невольно привлекал разговор Романа с отцом. В квартире была хорошая слышимость, а "подогретый" спиртным Роман говорил громко, сам, видимо, не замечая этого. Отец говорил тише: усталый и ослабевший от долгого запоя и поста, он не хотел, а может быть, и не мог говорить на повышенных тонах. Иногда они начинали говорить тише, и Татьяна не разбирала некоторых слов, но в целом ей всё было хорошо слышно.