Закат был пурпурный, огромный, во все небо. Потом начались сумерки. Покачались в воздухе, искажая очертания скалы, и минут через двадцать на остров обрушилась тьма. Фонарик я, конечно, забыл, и от маяка к палатке мы добирались на ощупь. Наконец из темноты выступил силуэт хибары — видимо, на ночном небе еще держался какой-то полусвет. И тут мы спохватились, что пропала Чапа. Конечно, пропала не совсем. Шлялась скорее всего где-то. Но тогда нам показалось, что пропала. Через некоторое время Чапа появилась и улеглась сохнуть к костру. Лот присел перед ней на корточки и спросил:

— Чапа, ты почему мокрая?

Чапа молчала. За Чапу ответил я:

— Я купалась.

Тогда брат попросил:

— Не делай этого больше, ладно?

— Ладно, — ответил я. — Больше не буду. Ты же знаешь, как я не люблю тебя расстраивать!

На том и порешили. Брат первым отправился к палатке. Глядя на его спину, освещенную костром, я думал, что на острове мы провели целый день, ничем особенно не занимаясь, и таких восхитительных «целых дней» впереди еще много. Небо было усеяно крупой неярких звезд, возле хибары хлопал углом сохнущий брезент. До нас долетал запах рыбы. Дымил костер, над ним вспыхивали ночные насекомые. Ночью сквозь сон я слышал повизгивание собаки и думал: «Откуда в комнате собака? Ведь, укладываясь спать, мы всегда запирали от Чапы дверь. Наверное, с улицы, ее дружок». Но повизгивание раздавалось ближе. «Должно быть, мы Чапу не напоили, или она описалась и лежит на мокрой подстилке». Я проснулся: «Какая, к черту, подстилка?!» И растолкал брата:

— Она чего-то хочет, — сказал я.

— Спать она хочет, — ответил Лот, даже не повернувшись.

Тогда я вылез, включил фонарь и пошарил лучом по берегу. Собака, прильнувшая к воде, шарахнулась в сторону.

— Чапа! — позвал я. Она остановилась. — Чапа, ко мне!

Чапа неохотно послушалась, подошла. Была она опять мокрая, опять купалась.

— Как тебе не стыдно? Ведь ты обещала!.. — сказал я, пошел в палатку и завалился спать.