– Скажите, ваши сараи – это восьмиугольные башни с жалюзи в стенах и барометрически управляемыми крышами?

Нолл вскинул брови и тихо ахнул:

– Чего?

– Ну, хорошо. Оставим это, ответьте мне на такой вопрос: ваш урожай, по-видимому, состоял из фузлинов и двухцветных меркинсов?

– Это был ячмень, зрелый ячмень, – в отчаянии произнес Нолл.

– Бог мой! Ячмень – надо же! А вам знакомы фузлины и меркинсы? Вы бы их узнали, если бы увидели?

– Пожалуй что нет, – неохотно признался Нолл.

– Разрешите заметить, что вам просто недостает умственных способностей, – резко заключил адвокат. – И я бесконечно сожалею об этом, поверьте мне. Вы видите по моему лицу, как это меня огорчает?

– Не вижу, – ответил Нолл, чувствуя, как его трон перед телекамерами превращается в ложе, утыканное гвоздями.

– Другими словами, вы не увидели бы и раскаяния, будь оно написано на моем лице?

– Протестую! – загремел прокурор, заливаясь краской. – Нельзя сознательно заставлять свидетеля…

Он остановился, заметив, что его соперник опустился на стул. Поспешно взяв себя в руки, прокурор проворчал:

– Следующего свидетеля!

Свидетель номер два был крепкий, весь в синем мужчина. Держался он уверенно, как человек, давно знакомый с судами и скучными судебными процедурами.

– Имя?

– Джозеф Хиггинсон.

– Вы офицер полиции города Денвила?

– Так точно.

– Это вас вызвал на свою ферму первый свидетель?

– Меня.

Прокурор улыбался, задавая следующий вопрос, в полной уверенности, что теперь-то он целиком овладел событиями.

– Увидев случившееся, вы постарались разобраться в причинах, не так ли?

– Да, конечно.

Мистер Хиггинсон обернулся и бросил сердитый взгляд в умоляющие золотистые глаза обвиняемого.

– И что тогда случилось?

– Оно парализовало меня одним взглядом.

Вмешался судья слева:

– Вы, кажется, выздоровели. Насколько глубок был паралич и сколько времени он продолжался?