Едва закрылась дверь за полковником Иргашевым, в коридоре дружно прошагали к выходу со-провождающие, еще через несколько минут захло-пали во дворе дверцы машин, и площадь перед зданием быстро опустела. В зарешеченное окно про-курор видел, как по двору тащился задержанный, он испуганно оглядывался, все еще не веря в свое освобождение, ждал: сейчас из какого-нибудь окна раздастся грозный окрик и наручники снова со-мкнутся на его трясущихся руках, как бывало преж-де, когда ему уже приходилось отвечать за чужие дела. И только дойдя до калитки и оглянувшись в последний раз, он неожиданно побежал, хотя жалкую дерготню больного человека вряд ли можно было назвать бегом. "В каждом человеке, даже таком, где до распада личности остался какой-то шажок, живуч инстинкт самосохранения", -- почему-то подумал вдруг Амирхан Даутович.

2

Наступил вечер, милиция опустела, исчез даже старшина, стоявший весь день у двери временного кабинета Азларханова, тишина легла в длинном и мрачном коридоре бывшего барака. Только у вход-ной двери, в комнате дежурного, то и дело раздавались телефонные звонки, но телефон перед Амирханом Даутовичем молчал. Дежурный по райотделу время от времени заносил в кабинет прокурора ма-ленький чайник чая, но заговорить с ним не ре-шался, не спрашивал его ни о чем и прокурор. Обхватив голову руками, он сидел, упершись лок-тями в залитый чернилами грязный стол, и, каза-лось, дремал, но это было не так: он вздрагивал от каждого телефонного звонка в конце коридора, от каждой проехавшей мимо милиции машины. Он ждал вестей от Джураева, но от того не было со-общений с самого утра.

Скоро опустились легкие дымные сумерки, и во дворе милиции появился садовник со шлангом. Бы-стро и ловко он обдал мощной струей воды сво-бодную от машин площадь, запылившиеся за долгий день розарии и даже нижние ветви мощных дубов, наверное, посаженных первыми жильцами этого мрачного, уходящего окнами в землю старого ба-рака.