Разумеется, Барт и в мыслях не держал оставить семью, но Кити… Он уже не представлял себе жизни без нее. Так втюриваются обычно солидные мужики, достигшие прочного положения, где-то за шестьдесят, становясь, при этом жалкими и смешными. Барту повезло: кусок свинца, извлеченный из него хирургом, опустил возрастную планку, сделав способным сойти с ума от молоденькой, смазливой мордашки в том возрасте, когда это еще не выглядит так нелепо. Связь с Кити не изматывала его, как тех старых дуралеев, напротив, помогла обрести утраченную форму — в свои под пятьдесят Барт опять был молодец хоть куда. Эмилия, конечно же, не могла не заметить перемены, и, вероятно, догадывалась о ее причине, но, будучи женщиной трезвомыслящей, предпочла, ради семейного благополучия, закрыть на это глаза.

Таким образом, в доме Барта Эрвуда царили покой и порядок. Однако нарушилось его личное спокойствие. На четвертые сутки отсутствие убийств, даже самых что ни на есть заурядных, привлекло всеобщее внимание. Пронюхавшие об этом газетчики раструбили новость по всему миру и принялись пережевывать ее на разные лады. Полицейское начальство, само сбитое с толку, нашло, тем не менее, простой выход, отвечая назойливым писакам, дескать, налицо результат четкой работы правоохранительных органов. Барт воспринял происходящее своеобразно — как вызов брошенный ему лично. Он вообще был из породы тех, кому до всего есть дело и, к тому же, отличался жутким упрямством, но загадка не давалась. Она, похоже, относилась к разряду феноменов, объяснение которых сводиться к известной формуле:

«Этого не может быть, потому что не может быть никогда».

Шли седьмые сутки со времени прекращения в городе убийств. Во всем остальном мире убивали, как и положено: не больше и не меньше. Там по-прежнему торжествовали законы статистики.

Барт сидел за рабочим столом и грыз кончик ручки. Работа не клеилась — мешали навязчивые мысли. В мозгу, против воли крутилась одна и та же, с вариантами, картина, — Эрвуд сочинил ее сам, — обыденного, «скучного» преступления.