Из речи Нервы выходило, что неземляне — опасны, не прямым вторжением, но исподтишка, не захватывая, но покупая, они обратят Землю в рабство. Они глумятся над культурой, нагло издеваются над обычаями, тревожат святую церковь, пугают людей своим нелепым и жутким обличьем. Но они знают, что последствий не будет: правительство Прокурора Эльзы Витале верно старым соглашениям. И Нерва следил, как реагируют на его слова, как поджимает губы Навроцкий, как переглядываются Атуччи и Потный Соуза, вытираются большими одинаковыми клетчатыми платками, как шевелится в кресле де Фортиньяр, несуразный в своем несовременном устаревшем кителе, который он все же носит, несмотря ни на что. Потом они стали морщить лбы, потом они начали кивать, сначала незаметно даже для самих себя, а потом уже явственно и согласно.

— Заводы стонут от тесноты, — сказал Навроцкий, и слова его были камнями, которые рождались в муках внутри, за крахмальным прикрытием манишки, и выкатывались через гортань, выталкивались языком, и падали, тяжко бухая о пол. — Мы едва успеваем усмирять недовольных.

— Корпуса громоздятся один на другой, — сказал Атуччи, — людей стали заселять уже в самые неглубокие штреки.

Вновь шевельнулся де Фортиньяр. Застонало кресло под потной тяжестью Соузы.

Нерва понял.

— Да, — сказал он, — правительство слабо. Да, — сказал он, — Оксеншерна в силе.

Четверо в креслах задвигались.

— Да, — сказал Нерва. — Да.

— Мы станем… — начал Навроцкий.

— Мы будем… — сказал Атуччи.

— Мы дадим… — наклонился вперед Соуза.

— Мы возьмем, — вмешался адмирал де Фортиньяр.

Ватикан. Кардинал

Монсеньор Мирон Ибарра принял Клингера в своих полутемных покоях, которые располагались в северном крыле папского дворца. Окнами покои выходили на двор Сан-Дамазо и были, как отметил Клингер, довольно скромны для самого влиятельного человека в курии.