Камера, в которой я очнулся, была пуста. Ни койки, ни унитаза; только дыра-сток в центре слегка вогнутого пола. Стены отстояли друг от друга не намного больше, чем мои разведенные руки, и были выкрашены в канареечно желтый цвет, который, казалось, усиливал вонь застарелой мочи. Роскошный золотистый послеполуденный свет косо сочился в узкое оконце, которое было сделано слишком высоко, чтобы дать вид на что-либо кроме прямоугольника безоблачного неба. Каждая часть моего тела болела. Засохшая кровь хрустела на губах. Время от времени мимо запертой двери камеры проходил охранник, в сопровождении спереди и сзади своих тенеподобных вариантов. Этот эффект, обратил я внимание, поблек — тени были, словно едва видимые газовые мерцания. Двигаясь осторожно, я привалился к стене, и уселся свесив голову, придавленный пониманием, что я человек конченный. Лучшее, на что я мог надеяться, это пытки, за которыми последует длительный срок в тюрьме. Зная грубую бесчувственность Эспиналя, прислушиваясь к бесчисленным историям, связанным с жестоким самовластием, с которым он действовал в стенах тюрьмы, я сомневался, что могу надеяться даже на это. Я с горечью и страстным желанием думал о Марте, и о своих двух сыновьях. О своем отеле я тоже думал. Я воспринимал его как некую тюрьму, что определяла и ограничивала меня, но теперь, попав в официальный застенок, этот сине-зеленый куб с океаном, распростершимся рядом, казалось, воплощал самую суть свободы.