Было уже темно, когда по коридору к моей камере подошел Эспиналь. Он наклонился к глазку, уставился сквозь решетку с непроницаемым лицом. Невыразительным, как у жабы, вы могли бы сказать. Однако и лицо жабы окрашено неким недоброжелательным простодушием, и хотя Эспиналь имел определенное сходство с упомянутым созданием, то ни недоброжелательство, ни триумф, вообще никакая эмоция, не выступала на поверхность из его глубин, словно присутствовало лишь его обрюзгшее тело, а душа плавала где-то в другом месте, вероятно прицепленная к одной из тех слабых теней, что происходили от него. Он молчал и тишина, казалось, образовала вокруг нас громадное пустое пространство, создав вселенную, населенную лишь единственным палачем-пытателем и его жертвой. Он был одет, словно собирался на вечер. Темные, тщательно отутюженные брюки в обтяжку и спортивная рубашка по модели батика. Золотая цепь обтягивала его коренастую шею. Электрошокер заткнут за пояс.
Мой инстинкт говорил, что надо умолять его, уговаривать. Где, хотел я его спросить, найдет он более эффективный канал для своих наркотиков? Теперь, когда я у него в рабстве, мне придется доказать, что я весьма покладистый хозяин. Любая комната, какую он пожелает, любое количество комнат может быть его в любой час дня и ночи. Однако молчание давило мне на грудь, сжимало адамово яблоко, душило меня, и я не мог заговорить. Достаточно странно, я основательно предчувствовал то, что должно произойти, и когда Эспиналь открыл дверь, а не просто заслонку, я сидел напряженный, словно ребенок, ожидающий наказания.