Больше всего Руппи бесила салфетка. Ослепительно белая, с аккуратной коричневой монограммой, она доблестно защищала фельдмаршальский мундир от капель и крошек. Вежливость Бруно и его офицеров была такой же - накрахмаленной, жесткой и украшенной малюсенькой короной. Не дай Создатель, кто-то заподозрит, что сии достойные господа не до конца уверены в победе и не в полном восторге от Готфрида и его доблестного родственника, перенесшего в плену немыслимые испытания.

Доблестный родственник аккуратно, кусочек за кусочком, отрезал и глотал сочнейшую свинину, запивал старым алатским, отвечал на вопросы, улыбался и вспоминал Шнееталя с Бюнцем. Капитан "Весенней птицы" утверждал, что сухопутные продувают кампанию за кампанией, потому что слишком много жрут и слишком много врут. Адольф был сдержанней, но не скрывал того, что на море если утонешь, то в воде, а не в раздорах и циркулярах.

Прибытие Бермессера с Хохвенде лишь сплотило Западный флот вокруг его командующего. Стоило любимцам Фридриха войти в кают-компанию, и становилось ясно, что есть они и есть моряки, которые не собираются плясать под чужую дудку. За столом Бруно сидело восемь человек, и каждый был не за Дриксен и не за кесаря, а сам за себя. Кроме Олафа, разумеется. Поменяйся Ледяной с фельдмаршалом местами, он бы… Он бы дал понять, что рад возвращению если не друга, то соратника, и не допускает и мысли о том, что тот не исполнил свой долг. Бруно же отгородился от гостей салфетками, начищенным до совершенства серебром и штабными офицерами, среди которых могли оказаться дружки Хохвенде. Конечно, запереться с вернувшимся из плена адмиралом командующий Южной армией не мог, но есть такие вещи, как взгляд, улыбка, тон разговора, наконец. Бруно с Олафом вел себя, словно чужой, хотя они и были чужими.

Ближайший родич кесаря и сын мещанина, отдавший себя не Готфриду, а Дриксен и морю, они могли быть союзниками против Фридриха, не более того, а союзников, которым не повезло, покидают. На суше.