Он помнил ужас от того, что должен идти один — иерарх всегда один — в это страшное, таинственное место, запретное для всех, кроме него, чтобы встать лицом к лицу с Богом. Уже в те лета он был слишком горд, чтобы плакать, но трясло его так, что он едва держался на ногах. Священники — кто суровый и резкий, как старый Малахт, что наставлял его, кто спокойный и доброжелательный — раздвинули серебряную завесу и втолкнули его внутрь. Исполненный благоговения перед огромным, полным эха нефом Храма, он ожидал, что Святая Святых будет местом тайным и небольшим. Потрясение и трепет, охватившие его при первом шаге в лишенное света святилище Мириаля, остались с ним по сей день.

Ноги безошибочно вели его нахоженным за долгие годы путем. Тишина была такой, что у иерарха звенело в ушах, словно он слышал бег крови в собственных венах или дальний шум морского прибоя. Даже негромкий шорох его шагов истаял, поглощенный огромностью пустоты. Осторожно переставляя ноги, иерарх медленно шел вперед. Тьма или не тьма — он знал, что переходит мост, узкую хрупкую арку без бортиков и перил, что простерлась над бездной, постичь глубины которой непосильно разуму человека.

Заваль полз вперед, испуганный, крохотный, как то дитя столь много лет назад. В этой абсолютной тьме могущество и гордыня короля-жреца становились ничем. И это было правильно, ибо что значит простой человек, как бы высоко он ни стоял, пред властью Того, Кто есть Мир и Создатель Мира?

Весь путь иерарх тщательно считал шаги, стараясь сохранить хоть какое-то представление, как далеко он зашел, все время осознавая, какое бесконечное, смертельное падение ждет его в каких-нибудь нескольких дюймах по обе стороны невидимых ступней. Он устал от расстояния, напряжения и неизвестности, когда вдруг ощутил — не то по изменению тропы под ногами, не то просто инстинктивно, — что путь наконец закончен.

Уверенно, без колебаний Заваль вытянул во тьму руку и коснулся низкой стены из гладкого неведомого материала, не обжигавшего и не холодящего кожу.