Разрываясь между разочарованием и надеждой, он заставил себя двигаться вперед. Переходя от дома к дому, он вглядывался в окна, словно надеясь найти для себя хоть какое-то утешение. Но яркие огни, все как один, отвергали его. Навязывать себя чужим, случайным людям… Явное неприличие такого поведения вкупе со страхом удерживали его. Люди находились в освещенных домах, в своем убежище – как мог он ни с того, ни с сего вломиться к ним? То, чего он ждал от них, было слишком большой жертвой – а он не хотел больше никаких жертв.
Так и крался он мимо окраинных домов, точно бесплотный дух, точно вурдалак, не способный даже никого напугать, пока наконец все дома не остались позади. Тогда он повернул обратно, к Небесной Ферме, точно гонимый ветром хрупкий, сухой лист, годный только на растопку.
В течение трех последующих дней его не раз охватывало желание покончить счеты с жизнью. Сжечь дотла свой дом, превратив его в погребальный костер, в котором сгорели бы все его нечистота и мерзость. Вскрыть вены и позволить страданию медленно завладеть собой, незаметно истощить последние силы. Однако, у него не хватило решимости осуществить эти замыслы. Разрываясь между ужасными ощущениями и мыслями, осаждавшими его, он, казалось, утратил всякую способность принимать решения. Тот крошечный остаток силы воли, который еще уцелел, он расходовал на то, чтобы не притрагиваться к еде и не давать себе покоя.
Он постился уже однажды, и голод помог ему тогда преодолеть самообман, осознать в полной мере, как ужасно он обошелся с Леной, матерью Елены.