Туман рассеялся, и сильная боль ушла из его руки, и, самое главное, он ушел от Арманда и Тонты. Кей дала ему легкое, как перышко, прикосновение доброты, а этот странный мальчик, который разговаривал так, как он никогда раньше не слышал чтобы мальчики разговаривали, дал ему другой вид доброты. Внутри него начиналось чудесное теплое сияние, чувство, которое он только раз или два испытывал за всю свою жизнь - в тот раз, когда он победил в беге в мешках и ему подарили носовой платок цвета хаки, и в тот раз, когда четверо мальчишек свистели бродячему псу, а пес подошел прямо к нему, игнорируя других. Он начал петь, и из-за того, что грузовик так громыхал, ему приходилось петь громко, чтобы его было слышно; а из-за того, что ему приходилось петь громко, он опирался на песню, отдавая ей часть себя, как монтажник высотник отдает часть своего веса ветру.

Он закончил. Толстый мальчик сказал: "Эй". Этот слог без восклицательного знака был теплой оценкой. Без каких-либо дальнейших комментариев он прошел в переднюю часть кузова и постучал там по квадратной стеклянной панели. Грузовик немедленно замедлил движение, съехал на обочину и остановился. Толстый мальчик подошел к краю кузова, сел и соскользнул на дорогу.

- Ты оставайся здесь, - сказал он Горти. - Я немного поеду впереди. Ты меня слышишь - никуда не уходи.

- Не уйду, - сказал Горти.

- Как, черт побери, ты можешь так петь, когда твоя рука превращена в пюре?

- Я не знаю. Она уже не так болит.

- А кузнечиков ты тоже ешь? Червяков?

- Нет! - воскликнул Горти, в ужасе.

- Ну хорошо, - сказал мальчик. Он подошел к кабине грузовика, дверь захлопнулась и грузовик опять тронулся.

Горти осторожно продвинулся вперед пока, сидя на корточках возле передней стенки кузова грузовика, он не смог смотреть через квадратное стекло.