Нэй смотрел, с каким остервенением жена поглощает жуткого вида булку с котлетой, и, наконец, решился на вопрос:

— Скажи, а что ты видишь?

Она оторвалась от бутерброда и отставила тяжелую кружку с подозрительным элем.

— А ты уверен, что тебе это не повредит?

— Мадж, я всю жизнь занимался поставками новых кулинарных образов из метрополии. Я знаю лучше, чем кто-либо, что весь мир — фикция, созданная для нашего удобства и спокойствия. Мы завязли в декорациях викторианской эпохи — почему бы и нет, тогда было меньше причин стыдиться за британский флаг… А сейчас мне важно оставаться с тобой, и хотя бы чуть-чуть заглянуть за занавес, чтобы не получилось, что мы говорим на разных языках. Что ты видишь?

Городские часы пробили четверть.

— Я вижу типовое строение — мы лепили такие сотнями. Стены из необработанного полибетона. Вся проводка и вентиляция в открытую висит под потолком. Дешевые пластиковые столы и стулья. Но абсолютно реальная котлета у меня в руке и эль у меня в кружке. Я доставлю тебе кучу проблем — я правда больше не смогу есть прессованную биомассу, даже если она умеет прикидываться лобстером или трюфелями.

Нэй усмехнулся:

— Бедный Эмиль…

Для них обоих наступило тяжелое время. Запала Мадж хватило ненадолго. Она еще какое-то время пыталась храбриться, шутить над собственными проблемами, игнорировать произошедшие с ней изменения. Но все чаще ей приходилось скрывать то слезы, то брезгливость. Перехватывая ее взгляд, Нэй спрашивал, что она видит. Маджента отвечала не всегда.

— Такое впечатление, — сказала она однажды на прогулке, — что меня посадили в тюрьму, или отправили в ссылку. Наши родители попали сюда детьми, и я выросла домашней девочкой, очень привязанной к городу. Даже работа в бюро, где мы пятьдесят лет препарировали реальность, казалась обыденным делом — мы старались во благо всех, и себя в том числе. Скрывая плохое, и рисуя хорошее, которого не было на самом деле, мы украшали город, делая всех счастливее… Почему же теперь, Нэй, я не могу воспользоваться результатами собственного труда?!