— Как и везде, — она пошевелила плечом под тулупом — должно быть, философски пожала. — Или у вас они играют в другие?

— Везде, говоришь… Теперь я понимаю, отчего у вас так пустынно. Просто чудо, что кроме ваших лордов еще остался кто-то, кто сеет им хлеб и кует оружие.

— Ты странно говоришь: вроде складно, но как-то не так.

— Потому что я чужой здесь. («Как и везде, впрочем. Чужой, чуждый всем — и вашему миру, и любому иному», — но это уже про себя.)

Девочка кивнула, принимая к сведению, и подошла ближе.

— Это моя мама, — спокойно сообщила она. — А там, — неопределенное движение в сторону обгоревшего скелета хижины, — мой отец. Только на него страшно смотреть — весь черный, и кожи не осталось, сгорела. А мама — ничего, красивая, — она провела пальцами по твердому лбу и пряди заиндевелых волос.

Странная девочка. Другая бы плакала, а эта только смотрит с непонятным выражением да хмурится. А глазами пошла в мать: такие же дымчато-голубые и чистые, с рыжеватыми искрами.

— А ты-то как жива осталась?

Дийк понимал, что не может просто уйти и оставить ее здесь, в руинах родного селения, среди окровавленных тел. Не зная, что предпринять, он задавал вопросы, дабы протянуть время.

— Я спряталась, и меня не заметили. Я маленькая — меня никогда не замечают.

Почувствовав его растерянность, она сама протянула спасительную соломинку:

— У меня брат в городе служит, в дворцовой охране. До него два дня пути, дорогу я знаю. Если хочешь, можешь меня проводить.

Сказала, словно оказала ему великую милость — усмехнулся про себя Дийк. Пожалуй, ради успокоения собственной совести можно потратить еще пару дней на этот неприветливый — ледяной и кровавый, мир.

— Так и быть. Собери свои вещи — и двинемся. Заночуем в пути — у меня нет желания спать по соседству с уснувшими вечным сном.

— Мне нечего собирать: все, что у меня было, — сгорело, все, что есть, — на мне.