Потом он долго брел по пустыне — серой и ровной. Лишь острые известняковые скалы изредка разнообразили унылый пейзаж. Прошлого он не помнил, но отчего-то знал с уверенностью — мир, по которому он бредет — чужой. Он впервые здесь. Его родное солнце не ярко-белое, с ртутным отливом, а небеса в разгар дня не выцветают до цвета слоновой кости.

Всходило и заходило чужое ртутное солнце, а раскаленная плоская пустыня все не кончалась. Из живого ему попадались лишь насекомые — большие, белесые, скрипящие сочленениями конечностей, они испуганно прятались, едва завидев путника. С трудом поймав пару штук, он испытал разочарование: на вкус они оказались абсолютно сухими и солеными.

Он уже давно должен был умереть от жажды и голода (и испытывал слабое удивление, отчего все-таки жив) — когда в одну из ночей, по какому-то наитию, обвел вокруг себя круг обломком известняка. А затем крепко зажмурился и от всей души пожелал очутиться в каком-нибудь ином месте…

Весь следующий день они шли. Так же молча. Периодически промир брал девочку на руки, но, когда уставал и опускал ее наземь, она не выказывала недовольства, лишь кусала, кривясь, тонкие губы, взбираясь на очередной сугроб.

К вечеру они вышли на дорогу, а она вывела их к лесу и вилась сквозь деревья и кусты, становясь все более утоптанной и широкой. Наконец-то, впервые за трое суток Дийку удалось разжечь огонь, и они поужинали — чем-то вроде рябчика, добытым шустрым Гоа.

Они сидели напротив друг друга, одинаково улыбаясь теплу пляшущего между ними костра.

— Почему ты так мало съел? — поинтересовалась Наки, обгладывая последнюю косточку. — Мужчина должен есть больше, чем дети. И больше, чем собаки.

— Я могу и вовсе не есть, — он беспечно пожал плечами.

— Врешь.

— Зачем мне врать или рисоваться перед маленькой девочкой?

Она слегка смутилась.