Росту в нем как ежели три терема друг на дружку поставить, а когда опускается он на Яхонтовые луга, то хвостом ажно до Бирюсины достает. Когда по земле он ступает, то остаются от когтей его огромных борозды глубокие, что и самым большим плугом не проделать. А когда в воздух чудище подымается, то крылами своими солнце застит аки черная туча. Пугает он рыком звериным, да огнем едучим плюется. А за один присест цельного быка заглатывает.

– Цельного быка... За один присест... - ахнули бояре.

– Что же, Кузька, на людей то чудище нападало ли?

– Я так, царь-батюшка, понимаю, - пастушок окончательно преисполнился создания своей важности, - ежели он всех овец и коров подъест, так и за людей примется.

– А часто ли прилетает он?

– Почитай, каждый божий день.

– И что, каждый раз по корове?

– Вот уж нет. Порой и так бывает, что упадет туша огромадная наземь, встряхнется, ворохнется, крылами встряхнет и тут же улетает. Только скотину пугает, мы ее потом до вечера по леску собираем.

– Ну значит, не скоро еще всех коров подъест, - подытожил царь. - Найдем управу на чудище поганое. Ты-то сам не видал ли какой слабины у вражины?

Кузька потупил глаза, опять затеребил шапку:

– Да мы как Чудище-Змеище наземь с превеликим громом опускается, так тотчас в леске, да по овражкам хоронимся... Не видал я.

Вздохнул Берендей:

– И ладно. Ступай, Кузька, да не бойся, управимся и со Змеем. И вы, бояре, ступайте. Да позвать ко мне волхва, с ним думать будем.

Был волхв царский стар, но крепок еще, высок и сух. Носил он долгополую зеленую рубаху, жил в малой избе, лечил разные хворости, травы чудодейные собирал, да внука растил. Внука волхвова Гришкой звали, а было ему в ту пору осьмнадцать лет.

– Гринька-а-а! Подь сюда, чертеняка! - Уперев жилистые кулаки в бока, кричал волхв в сторону Бирюсины.

– Да здесь я, деда.

Из зарослей лопуха вынырнул Гришка, долговязый, но ловкий, с репьями в белесых лохмах.