На этот раз осада была недолгая. Она продолжалась все воскресенье и первую половину понедельника, но к обеду закончилась. Для газет во вторник я уже не представлял никакого интереса.

Все равно из-за жары на улицу выходить было себе дороже, так что даже будь все нормально, я не стал бы достраивать стену. Я провел это время наверху, у себя в кабинете, который несколько лет назад начал переоборудовать из бывшей спальни и пока так и не закончил, занимаясь тем, что перечитывал “Жизнь на Миссисипи” Марка Твена. Я всегда любил читать, но в последнее время ограничил круг чтения авторами, писавшими до двадцатого века, так как утратил интерес к чтиву, напоминающему мне об окружающем мире. Газет и журналов я тоже больше не читаю.

Когда в понедельник вечером позвонили в дверь, я было подумал, что это, наверное, опять какой-нибудь репортер решил сделать последнюю попытку, но затем услышал, как Кейт открыла дверь и с кем-то разговаривает, – значит, это были не журналисты. Я не двинулся с места: у меня не было ни малейшего желания с кем-либо общаться.

Голоса раздавались уже в гостиной, и следующие пять минут вряд ли можно было сказать, что я действительно читал. Взгляд блуждал по странице, но я весь обратился в слух, ожидая, когда на лестнице раздастся звук шагов Кейт, при этом снова и снова перечитывая один и тот же абзац.

Через пять минут я услышал, как она поднимается. Я закрыл книгу, бросил ее на стол и начал гадать: если это не репортер, то здорово смахивает на полицию.

Но, когда вошла Кейт, я прочитал в ее глазах нечто другое. Она объявила:

– Это Рита Гибсон. Рита Кеннеди. Мать Робин.

– Она хочет, чтобы я рассказал ей о том, что произошло?

– Робин арестовали, – ответила она. – Сегодня днем, в больнице. Я кивнул:

– Этого следовало ожидать.

– Ты что, серьезно?

– Она виновата, Кейт. – Я развел руками. – Кроме нее, наверху никого не было, точнее, никого живого. После Робин никто вниз не спускался.