Наверное, за свои годы женщина многого навидалась, поскольку удивления и не выказала, просто попыталась закрыть дверь. Но тут ожила Наташка. Подруга не тот человек, из которого слова не вытянешь, а ее молчание явно затянулось. Сумка опустилась до уровня талии, Наташка продемонстрировала квадратные глаза и пролепетала:

— Здравствуйте, Анна Марковна. Вы меня не помните?

Дверь немного притормозила, потом открылась настежь:

— Здравствуй, Наташа. — Легкий кивок в мою сторону и громкое дополнение: — Заходите.

Не дожидаясь, когда мы воспользуемся приглашением, Анна Марковна, кутаясь в пуховый платок, развернулась и пошла в глубь квартиры. Мы замешкались в коридоре, не зная, стоит ли разуваться. Судя по налету пыли на полках вешалки и зеркале, в квартире давно не убирались.

— Здесь нет сменной обуви, проходите так. — Анна Марковна словно прочитала наши мысли. — Я сейчас.

Мы переглянулись. Шутки кончились. Мы стояли у порога чужой и совсем не театральной трагедии. В этом случае Наташкины переживания гроша ломаного не стоили, ибо в них она больше всего жалела себя.

Обстановка в комнате была спартанская — ничего лишнего, навороченного. Диван, кресло, дешевые шкафы-купе, компьютерный стол. Пожалуй, только сам компьютер отличался дороговизной. И на всем, кроме дивана, пыль. Сиденье было занято фотографиями. Штук шесть фотографий Наташки веером лежали на отшибе. Подругу в ее младые годы я не узнала. Взглянув на нее в натуре, подумала, что она слишком хорошо сохранилась. Хотя от милой доверчивой девчушки с огромными глазами и пухлыми губами ничего не осталось, все же складывалось впечатление, что будто моя Наташка неожиданно впала в детство и выпала из него крайне неудачно, застряв где-то на стадии стойкого пятнадцатилетия.