— На дачу? — Низенькая и некрасивая обладательница уже по-взрослому развитой груди, склочной натуры и ног в форме перевернутых кверху донышками бутылок, Цизевич на ходу расстегнула портфель и, погремев в кармашке многочисленным канцелярским хламом, выудила из него три мятых дешевых ириски. — Будешь?

— Ага. — Кэрри цапнула из протянутой пухлой ладошки конфету и принялась отделять от нее прочно прилипший фантик. — Куда же еще? «Ах, парники! Ах, рассада! Ах, трали-вали! Забор завалился, а печка дымит!

— Мои тоже. Будешь? — Лишь после некоторого раздумья Зинка предложила другую конфету Тамаре.

— Спасибо.

Отказаться было невежливо. И неразумно. Откажешься — тут же завистливая стерва Цизевич все истолкует по-своему. Шу-шу-шу с девками: «Ах, эта Астафьева… кооператорша… задавака… ах, эта зажравшаяся буржуйка побрезговала. А как же, конечно. Дома, наверное, такое! У папаши-то, говорят, „мерседес“, каких в Ленинграде раз-два и обчелся».

Тамара медленно перешла на другую сторону улицы и, не оборачиваясь, принялась перешнуровывать ослепительно белые новенькие кроссовки.

«Наплюй!» — сказал папа. Он прав.

Зинка с Кариной гуляют в одном дворе и знают друг друга еще с дошкольного возраста. Они — что-то вроде подруг, если можно назвать их отношения дружбой. А Тамара чужачка. Кооператорша… задавака… выскочка…

Она чувствовала себя как последняя идиотка, но уйти по-английски, не попрощавшись не решилась. Зачем обострять и без того совершенно невразумительные отношения с одноклассницами, зачем самой подставляться под клеймо «Задавака», когда на самом деле ты совсем не такая — вовсе и не зажравшаяся буржуйка, готовая на всех и вся взирать свысока. Просто повезло с родителями несколько больше, чем остальным. Просто учеба почему-то дается шутя — при всем желании не удалось бы не быть самой успевающей ученицей в классе.