Мелькнула озорная мысль: если отсюда до входа в клинику четное число шагов - нужно соглашаться, если нечетное - пусть Зорин уезжает.

Вот теперь снег действительно поскрипывал под ногами - это оттого, что Садовский шел быстро. Было интересно, что получится. Он почти бежал - от нетерпения и немного от холода. Посмеивался: "Вы скатываетесь в болото мистицизма, уважаемый Александр Юрьевич. Хорошо, что об этом никто не узнает".

Когда до клиники оставалось метров двести, он замедлил шаги. Может быть, это была усталость. Потом шаги стали еще медленнее. "Вы шаман, уважаемый Александр Юрьевич, разве так решают вопросы?" Снег снова пощелкивал, отсчитывая шаги. Тысяча двести семнадцать... восемнадцать... девятнадцать...

Он остановился. Все-таки глупо так волноваться! В конце концов это шутка. Двадцать семь... Двадцать восемь... Нужно просто пробежать оставшиеся метры!

Но он прошел их очень медленно, машинально сокращая шаги так, чтобы получилось нечетное число.

Последний шаг был тысяча двести тридцать девятый.

* * *

- Вы только, голубчик, не волнуйтесь! Лежите и не волнуйтесь.

Зорин говорил почти умоляюще.

- Ничего, Борис Аркадьевич, - Садовский натянуто усмехнулся, - сейчас это уже не имеет значения.

Зорин вздохнул. Уверенность неожиданно - в самую последнюю минуту исчезла, и это мучило его. Осторожно, словно боясь что-нибудь испортить, он прикоснулся к краю операционного стола. Рука утонула в мягкой - почти воздушной - пластмассе. Скосив глаза, Садовский наблюдал за Зориным.

- Спокойнее, Борис Аркадьевич, - он говорил тихо, так, чтобы не слышали стоявшие в глубине операционной врачи и сестры. Громко добавил: - На таком пуховике можно и десять лет проспать. Запросто.

Полные губы Зорина скривились. Глаза прищурились, почти закрылись. Ответил он не сразу.

- Ну вот теперь мы будем друг друга успокаивать, - он говорил с нарочитой грубостью, плохо вязавшейся с добрым и печальным выражением лица. - Начнем, коллега?