Чужаки, как видел теперь Каваррубиа, были откуда-то из Турана: невысокие, плотные, с суровыми смуглыми лицами, как будто вырубленными из камня или вырезанными из плотной породы дерева. Между собой они не разговаривали, равно как не снисходили до бесед со жрецом.

Один из них поднес к губам пленника какое-то питье во фляге. Думая, что это вода, Каваррубиа сделал большой жадный глоток. Его горло обожгло огнем. Он закашлялся и отшатнулся, но чужие руки держали его крепко. Сильные пальцы туранца раздвинули его губы и влили остатки питья насильно.

Задыхаясь, Каваррубиа вынужден был проглотить жидкость. Она пылала в его горле, в его желудке, он весь как будто был охвачен пламенем.

Странное дело.

Теперь он видел мир вокруг себя как будто сквозь темное стекло. Солнце светило тускло, едва пробиваясь сквозь эту непонятную завесу. Лица окружающих расплывались, превращались в какие-то сумеречные пятна.

Его заставили встать на колени, и он подчинился, не раздумывая и не тревожась больше. Все, что беспокоило Каваррубиа, ушло в прошлое.

Он остался наедине со своей судьбой и готов был принять ее, какой бы она ни оказалась.

Один из туранцев встал за спиной у пленника. Он обхватил его голову обеими руками и прижал к себе. Другой поднял иглу – Каваррубиа видел ее раскаленное тускло-красное острие, – и уверенным быстрым движением ввел ее пленнику в зрачок.

Боль была нестерпимой. Каваррубиа закричал, пытаясь вырваться, однако туранец держал его железными руками: пленнику не удалось не то что освободиться – он не сумел даже поменять положение головы.

Ему хотелось плакать, но глаза отказывались исторгать из себя слезы.

Второй, еще уцелевший глаз, успел заметить, как вторая игла надвигается на зрачок…