Обсасывая куриное крылышко, он едва не подавился, внезапно осененный какою-то мыслью. Он вскочил, но тут же сел снова. Глаза... ну конечно же! У этой деревенской девицы глаза самого барона! Он никому не сказал о своей догадке. Переночевав в замке, лекарь на следующее утро покинул его, и больше мы не скажем о нем ни слова. Разве не говорили мы уже, что всё в руце Господней? Девица, которая вызвалась ухаживать за бароном, была его дочерью. Но она не считала барона своим отцом, она считала его дьяволом. И она не считала себя его дочерью, она считала себя его проклятием. Слушая лекаря, она думала об остром кинжале, доставшемся ей от матери и теперь спрятанном на груди. Но еще в течение многих дней ей никак не удавалось воспользоваться им: старый слуга находился при бароне неотлучно. Протирая обнаженное тело барона влажной губкой, она думала о том, как же она ненавидит это тело! Барон лежал на спине, вытянув руки вдоль бедер, прямой и тощий, как турнирное копье, и бледный дневной свет, проникая через пустой оконный проем, обливал жиденьким известковым раствором его выпирающие ребра и торчащие тазовые кости. Множественные раны, затянутые гладкой белой кожей рубцов, были единственным украшением этого жилистого некрасивого тела. Девушка думала о том, что скоро к ним прибавится еще одна рана - смертельная. Но она не спешила, потому что она не имела права ошибиться - это была ее последняя возможность отомстить за поруганную честь своей матери. Она терпеливо ждала. А барону снились сны. И теперь это были не обычные сны. С удивлением и радостью обнаружил он, что может не просто вспоминать свою жизнь такой, какой она была, но может изменять ее, как бы проживать заново, иначе. Он понял, что сможет исправить все зло, какое он причинил людям. Проезжая ржаными полями неподалеку от замка, он мысленно попросил у босоногой девушки прощение. После этого вся жизнь его переменилась. Вернувшись во сне в свой замок, он стер ладонью толстый слой пыли с кожаного переплета семейной Вульгаты и открыл ее на странице, которую его матушка заложила лилией, теперь уже засохшей.