Акмолаев вскочил. Звякнула покатившаяся по столу ручка.

- Вы... - Акмолаев задохнулся. - Вы в своем уме?

- Я просто спрашиваю. Имеет ли право человек распоряжаться собственной жизнью? Да или нет?

- Но позвольте!

- Да или нет?

- Допустим, имеет, - Акмолаев тяжело опустился в кресло. - Дальше что?

- А раз так, - невозмутимо продолжал человек в черном, - вы не имеете права запретить мне выбор способа самоубийства.

- Имею! - закричал Акмолаев. И тут же добавил осевшим голосом: - Если это угроза, Мей, то недостойная. Как вы можете... Как вы можете устраивать мелодраму, когда на Ганимеде...

- Делать это меня заставляет ваша непреклонность, - быстро ответил тот. - Я хочу лететь на Ганимед. Я врач, мое присутствие там необходимо. Ведь им некому даже подать воды... Вы считаете, что это будет еще одна напрасная жертва. Я же убежден, что болезнь меня не коснется, не сможет коснуться. Вы не верите, что дело обстоит именно так, мои доводы никого не убеждают, вы запрещаете мне полет. Ладно, примем вашу точку зрения. Мое намерение - намерение самоубийцы. Тогда будьте логичны до конца. Закон не запрещает человеку распоряжаться своим здоровьем и жизнью. Следовательно, я не требую ничего противозаконного. Ну и отпустите меня, дайте мне сделать то, что я задумал. Все просто и ясно, слово за вами.

Скуластое волевое лицо начальника региона, казалось, постарело. Он молчал. Сжавшись в уголке, Анджей переводил взгляд с одного на другого. Он никак не мог определить свое отношение к происходящему. Этот Мей, которого он еще ни разу не видел на базе, невольно вызывал восхищение. И в то же время был чем-то неприятен.

Анджей даже прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, чей образ вызывает в памяти этот человек с его страстным и, однако, холодным блеском глаз, непреклонный, охваченный беспощадной решимостью.

- Что ж, я отвечу, - зазвучавший в тишине голос Акмолаева был бесстрастен. - Вы не в пустыне, мой милый. Кроме законов юридических, существуют законы нравственные. Если это вам ничего не говорит, то мне вас жаль. Это все.