Ты забыл, что вырезал когда-то для Харона ладью его? Так вот, теперь она другого слушаться не стала бы. А впрочем, какая разница? ладьи-то больше нет". "Мне очень жаль", - сказал тогда хозяин, но сухо и бесчувственно. "Скорблю". "И это все?" "И все. Чего же боле?" - язвительно и горько вопросил кузнец. "Так значит, нам ты не поможешь?" "Пойми, Гермес: и Гера, и отец меня еще с младенчества ростили шутом, слугой, рабом, уродом, зверем! Рожденный вопреки отцовой воле, ему в упрек, я был лишь жалкой маской в театре, где актеры на ходулях играют "Жаб" Аристофана. Я там был одной из жаб, ничуть не больше, - смешная тень, мешающая всем, всех забавляющая - только это, не олимпиец, а... не знаю, кто". "Ну-у, здесь ты..." "Подожди! - и жест рукой разгневанный (нет, не узнать сейчас во властном кузнеце того, былого, который встретил гостя у дверей). - Дай мне сказать, Гермес. Дай мне сказать..." И Психопомп молчит, блестит глазами и слушает хромого кузнеца. "Рожденный быть слугой среди Богов великих, я, последний среди равных, как будто в компенсацию всего, в супруги получил Любви Богиню. О Афродита! Как мне рассказать про чувства, что питал я к ней! Гермес! Поверь, такой любви неугасимой не ведал мир! Как огнь с Олимпа, эта любовь пылала!" "Только прометей и здесь нашелся", - говорит Гермес, так странно улыбаясь, что понять: иронию, иль боль, иль что-то третье - он прячет за словами, невозможно. "Да, прометей нашелся!" - и кузнец, вцепившись в бороду курчавую руками, расчесывает пальцами, и давит, и мнет, как будто в горсти - враг извечный, ненавистный. "Ведь я ее любил намного больше, нежели..." "И что же?" - смеется Психопомп. И в смехе - горечь звенит и бъется в тысячу осколков от льда морозного, прозрачного. "И что ж, что ты любил ее сильней, когда она счастливее с другим?" "О Арес! Проклятье шлю тебе!" - кричит хозяин, тряся над головою кулаками кувалдовесными. И вздрогнула жена его, хотя все это время тихо стояла, словно статуя живая (вот результат могущества Гермеса).