— Нет, — возражаю я. — Ты мне платишь, я тебе говорю координаты. И два куска вперед.

— Зайдешь в контору, бо, я дам деньги, — шипит он, как газовая горелка.

Из-за двух кусков — и рискнуть! Зато куш какой! Гимона Джофер отползает, полный сомнений и подозрительности. Следом за ним плетутся разочарованные дружки.

Ветер гонит листву, и она, перелетев через скособоченную парапет набережной, некоторое время кружится по-над берегом и ложится на свинцовую воду Потомака маленькой флотилией, чтобы отправиться в неизведанное плавание.

Сесть бы на один кораблик. Я слежу, как листья растворяются вдали. В реке отражаются голые деревья и черные заросшие берега.

Если на Гимона Джофера есть управа, то от ноябрьского ветра спастись невозможно. Он выдувает последние остатки тепла, и я поплотнее запахиваю пальто и глубже натягиваю кепку. Но это мало помогает. В воздухе кружатся первые белые мухи, не успев долететь до земли, безмолвно тают — еще всего лишь одна форма смерти.

— Сбегаю кофе выпью, — говорю я соседу.

— Пирог с клубникой принеси, — просит Петр Петрович.

Это шутка. Клубники давно нет. Не в смысле сезона, а в смысле вымирания. Клубника на вес золота, потому что растет далеко на юге, чуть ли не на экваторе, и ее привозят дикие перекупщики всего лишь месяц в году. Стоит она по двадцать рублей за килограмм. Говорят, что этой самой клубники когда-то было завались. Но времена, как и климат, давно изменились.

У Петра Петровича две головы. Одна нормальная. Другая поменьше — Чобра. Чобра выглядит лет на десять моложе, почти юношей. Разговаривает Чобра крайне редко, потому что флегматичен и чаще всего спит, свесившись набок. Петр Петрович достает грязный платок и вытирает Чобре слюнявый рот.

— Холодно… — вдруг заявляет Чобра. — Есть хочу!

— Потерпишь! — сварливо возражает Петр Петрович. — Невелика птица.